…Я знал прекрасно: это безвозвратный путь, ведущий к смерти;

Бусидо – это Нечто, что всегда присутствовало во внутренней, духовной культуре древней Японии. Тремя столпами, на которых покоилось Бусидо, считались Ти, Дзин и Ю – Мудрость, Благожелательность и Смелость соответственно. Самурай был, преимущественно, человеком действия, и науки находились за пределом его деятельности. Он интересовался приносимой ими пользой только в той степени, в какой они касались воинского дела. Религия и теология считались занятием священников и беспокоили самурая лишь в той мере в какой они помогали воспитывать смелость. Подобно одному английскому поэту, самураи верили, что “не вера спасает человека, но человек оправдывает веру”. Большую часть интеллектуального воспитания составляли философия и литература; но даже в их изучении не заключалась та объективная истина, к которой стремился самурай, - литературой занимались, большей часть, как игрой, а философией, если она не разъясняла определенные военные или политические вопросы, - как средством, оказывающим практическую помощь в формировании характера. Идеальный самурай на протяжении всех тринадцати веков становления, развития и упадка этого воинского сословия должен был служить воплощение канонических конфуцианских добродетелей. Прошедший суровую школу дзенского психотренинга, самураи уже с 15 лет становились “рыцарями без страха и упрека”, готовыми идти на “горы мечей” и сложить голову на поле брани. Жизнь и смерть самурая были подчинены единственному непререкаемому закону – закону чести (гири). Перед ним отступали на задний план любовь и ненависть, нежность и сожаление, страх и восторг. Идеальный самурай должен был стать, и порой действительно становился, сверхчеловеком. Душой его был Меч, профессией – война, постоянным занятием – воинские искусства. Философия Бусидо входила в его плоть и кровь под сводами дзенских и синтоистских храмов в долгие часы медитации и упражнений с оружием. Физическое совершенство, моральная чистота, возвышенность помыслов – таким представляется настоящий самурай, о таком самурае слагались легенды, песни, героические рассказы. “Среди цветов – вишня, среди людей – самурай” гласит японская пословица.

История 47 ронинов является ярким тому подтверждением. В 1701 году в замке сегуна один из самураев по имени Кира Есихиса спровоцировал ссору с самураем Асано Наганори. Асано выхватил Меч и ранил обидчика, что было расценено как страшное преступление, т.к. дворец сегуна считался священным местом, где нельзя обнажать Меч под страхом смерти. Асано тут же схватили стражники и по приговору сегуна он был вынужден совершить ритуальное самоубийство – сэппуку (в японском языке “харакири” считается неприличным словом). Все имущество Асано было конфисковано, а триста его вассалов из замка Ако стали самураями без сюзерена – ронинами. После траурной церемонии они разошлись кто куда. Все, кроме сорока семи. Ведь согласно кодексу чести, хотя Асано и смыл свою “ошибку” кровью, он завещал своим верным вассалам отомстить за себя. Они должны были либо сразу последовать за своим господином в загробный мир, либо смыть оскорбление, павшее на их клан. Сорок семь самураев во главе с Оиси Кураноскэ поклялись во что бы то ни стало отомстить за своего господина. Но так как Кира Есихиса ожидал мести и утроил охрану своего замка, сразу осуществить задуманное оказалось не под силу. Тогда ронины решили усыпить бдительность противника и разошлись в разные концы страны и занялись кто чем, предварительно назначив время и место встречи. Стали нарочно распускать слухи, что ронины из Ако забыли своего господина и их больше волнует собственное благополучие, чем память об Асано. Но за Оиси Кураноскэ неотступно наблюдал посланный Кира шпион. И Оиси проводил время в злачных кварталах Киото, предаваясь пьянству и разгулу, дабы усыпить подозрение соглядатая. В течение двух лет ронины скитались по стране. Их очевидное забвение своего господина вызывали ненависть и презрение других самураев. Над ними все потешались настолько, что Кира Есихиса забыл свои страхи и убрал охрану. И вот декабрьской ночью по сигналу предводителя 47 воинов из замка Ако собрались вместе и направились к замку обидчика. После короткого штурма Кира был схвачен и обезглавлен. Один из самураев отправился известить семью Асано о справедливом возмездии. После этого самураи отправились к храму Сэнгакудзи, где был похоронен Асано и позже сдались властям. Эта история имела огромный резонанс во всей Японии. Сам сегун выразил восхищение столь беспредельной храбростью и верностью. Но закон был непримерим и всех 47 человек приговорили к сэппуку. Их похоронили рядом с господином. Могилы 47 ронинов и ныне почитаемы в Японии, их печальную историю изучают в школах дети. И разве не достойны искреннего и проникновенного сочувствия сорок семь человек начала ХVIII века, которые знали чувство долга и выполнили этот долг целиком без остатка.

Сжимаю Меч-

Отважен и упрям.

Бусидо избрало Меч в качестве эмблемы силы и доблести. Когда Магомет объявил, что “Меч есть ключ к Небесам и Аду”, он лишь выразил словами позицию японцев. Мальчик-самурай учился владеть Мечом с самого раннего детства. Торжественный момент наступал, когда ему исполнялось пять лет: и его тщательно облачали в наряд самурая, подводили к доске для игры в го и посвящали в сан воина, укрепляя на его поясе настоящий Меч, заменявший тот игрушечный кинжал, которым он играл до сих пор. После первой церемонии adoptia per arma мальчика нельзя было увидеть за пределами отцовского поместья без этого знака его положения, хотя обычно, в повседневности, Меч заменялся позолоченным деревянным кинжалом. Проходило совсем немного лет и он начинал носить притупленный, но настоящий стальной Меч, после чего поддельное оружие отбрасывалось и с наслаждением намного более острым, чем его новый клинок, юноша вырывался на волю, проверяя крепость оружия на дереве и камнях. Когда он достигал момента возмужания, то есть 15 лет, и ему предоставлялась свобода действий, он мог гордиться тем, что обладает Мечом, пригодным для любого использования. Сам факт обладания таким опасным предметом вызывал у него чувство и внешние проявления самоуважения и ответственности: “Не напрасно он носит свой Меч”. То, что самурай носит на поясе, является символом того, что он несет в своем разуме и сердце, - преданности и чести. Два Меча, длинный и короткий, - которые называются, соответственно, дайто и сёто, или катана и вакидзаси, - никогда не покидают его.

Короткий Меч пристегивался острием вверх, что позволяло мгновенно вытащить его и нанести молниеносный удар. Женщины, как правило, не носили Мечей, хотя девушки, принадлежащие к знатному роду, всегда были вооружены коротким кинжалом кайкэн. В доме самурая Мечи находились на специальной подставке, располагавшейся напротив входа. Многие храмы и семейства Японии хранят Мечи как предметы поклонения. Должное уважение оказывается даже самому обычному кинжалу. Любое оскорбление в адрес оружия было равнозначно личному оскорблению владельца. Горе тому, кто оказывался столь невнимательным, что наступал на лежащее на полу оружие! Такой драгоценный предмет не мог быть обойден ни вниманием и мастерством художников, ни проявлениями тщеславия его владельца, особенно в периоды спокойствия, когда он использовался на практике не чаще, чем посох епископа или скипетр короля. Акулья кожа и прекраснейший шелк на рукояти, золото и серебро на верхней части эфеса, покрытые лаком разнообразных оттенков ножны наполовину лишали смертельное оружие его пугающего вида; но все эти украшения были всего лишь игрушками в сравнении с самим лезвием.

Мастера по изготовлению Мечей были не просто ремесленниками, но одухотворенными художниками, а их мастерские считались святилищами. Ежедневно мастер начинал работу с молитв и очищений – как утверждалось в пословице, “он вкладывает душу и дух в ковку и закалку стали”. Каждый взмах молота, каждое погружение клинка в воду, каждый оборот точильного камня являл собой немаловажное религиозное действие. Совершенный как произведение искусства, бросающий вызов своим толедским и дамасским соперникам, Меч нес в себе нечто большее, чем то, что способно вложить в предмет любое мастерство. Его холодный клинок, на поверхности которого в тот же миг, когда его извлекали из ножен, сгущались капли паров воздуха; его непревзойденное лезвие, которое становилось гранью истории и ее возможностей; изгиб его очертаний, объединяющий в себе изысканное изящество и невероятную силу, - все это вызывает трепетное волнение, в котором сливается чувство силы и красоты, восхищения и благоговения. Невинной была бы его миссия, если бы он оставался только предметом красоты и радости! Но, всегда пребывая лишь на расстоянии вытянутой руки, он представлял собой немалый соблазн к насилию. Слишком часто эти клинки молниеносно появлялись из своих мирных ножен. Впрочем, прежде всего волнует такой вопрос: прощало ли Бусидо подобное неразборчивое применение оружия? Ответ совершенно однозначен: нет! Бусидо уделяло огромное внимание надлежащему использованию оружия и, таким образом, осуждало и питало отвращение к злоупотреблениям им. Тот, кто потрясал оружием по малейшему поводу, считался трусливым подлецом или хвастуном. Хладнокровный человек умел определять моменты, когда стоило применять оружие, а такие моменты наступали довольно редко.

Глупые люди говорят: “Вспарывать себе живот?! Какая нелепость!”. Они темны. Лично я не вижу в этом ничего дурного. Стоит только вспомнить, что этот обычай был не так уж чужд Шекспиру, вложившего в уста Брута такие слова, обращенные к Цезарю: “Thy spirit walks abroad and turns our swords into our proper entrails”. В качестве еще одного примера, посмотрим на картину Франческо Гверчино в Палаццо Росса в Генуе, посвященную смерти Катона. Любой, кто слышал лебединую песню, которой наделил Катона Аддисон, вряд ли позволит себе глумиться над Мечом, погружающимся в брюшную полость.

Небо – синева над землей,

А смерть – лишь путь к вечной жизни

Подойдя к выбранному месту, самурай садился в дзэнь, снимал с себя куртку кимоно и отстегивал Мечи. Его ассистент брал длинный Меч, кропил его в священной воде и подавал самураю салфетку, которой тот обматывал либо кинжал, либо вакидзаси. Далее, на расстоянии двух пальцев книзу, влево от пупка вонзалось оружие и велось по диагонали вправо вверх. После этого ассистент отрубал голову самураю и ритуал считался почти завершенным. На самом деле, редко когда самураю удавалось довести Меч так, как это требовалось в идеале. Так что, едва коснувшись Мечом живота, при первом выступлении крови, видя, что самурай не в силах продолжать движение руки, свою миссию начинал исполнять ассистент.

Кстати говоря, в древней Японии, так же как и в некоторых европейских странах были популярны “поэтические” дуэли. Примером этому служит легенда о том, как Ота Докан, великий строитель дворца в Токио, был пронзен копьем, и совершивший это наемный убийца, которому было известно о склонности его жертвы к поэзии, сопроводил свой удар таким куплетом:

Но разве не были они в часы покоя

Приучены смотреть на жизнь легко?

Среди отважных натур существует даже нечто вроде спорта. То, что представляется обычным людям серьезным, для смельчаков может быть лишь игрой. В древних воинах противоборствующие стороны совсем нередко обменивались остроумными колкостями или затевали состязания в риторике. Поединок заключался не только в испытании физической силы, но был, кроме того, и интеллектуальным столкновением.

Но вернемся к смелости и отваге самурая. Доблесть, Сила Духа, Храбрость, Бесстрашие, Отвага являются теми душевными качествами, которые обладают наибольшей привлекательностью для юных умов и могут быть воспитаны в тренировках и на примерах. Они были, если можно так выразиться, самыми популярными добродетелями, в которых молодежь состязалась с ранних лет. Рассказы о воинских подвигах излагались еще до того, как мальчика отнимали от материнской груди. Если ребенок плакал от боли, мать бранила его в такой манере: “Только трус плачет из-за пустяковой царапины! Что ты будешь делать, если в бою тебе отсекут руку? Что если тебе придется совершить сеппуку?” Родители с суровостью, которая подчас граничила с жестокостью, ставили перед своими детьми задачи, требовавшие от ребенка всего его мужества. Говорят, что медведи сталкивают своих детенышей в овраги. Сыновья самураев сбрасывались в ущелья труднейших испытаний и подталкивались к задачам сходным с сизифовым трудом. Чрезвычайно эффективными методами воспитания выносливости и выдержки считались неожиданное лишение пищи или испытание холодом.

Возможно, такая ультраспартанская система “закалки нервов” поражает современных педагогов ужасом и сомнениями – сомнениями в том, что подобная тенденция не будет доведена до настоящего зверства, что она не втопчет в грязь все нежные сердечные чувства.

Всем, что представляла собой Япония, она была обязана самураям. Они были не только цветом нации, но и ее корнями. Всемилостивые дары Небес нисходили сквозь них. Хотя самураи держались отстраненно от простолюдинов, они устанавливали для них стандарт морали и направляли их на собственном примере.

Бусидо может исчезнуть как независимый этический кодекс, но его власть никогда не потеряет на земле свою силу; его школы воинской доблести и гражданского достоинства могут быть разрушены, но свет и слава Бусидо надолго переживут его руины. Подобно своему символическому цветку, даже после того, как оно окажется развеянным четырьмя ветрами, Бусидо по-прежнему будет осенять человечество, обогащая жизнь благоуханием. Годы спустя, когда его обычаи будут окончательно похоронены, а само имя – забыто, его аромат будет витать в воздухе, словно принесенный с далеких, незримых холмов, и тогда, как прекрасным слогом выразился поэт:

Почует странник нежный аромат,